Наивно полагая,
уверенно смеясь,
поэт влюбился в водку,
"Ах, водка, ты меня покрась!"

"Я стал теперь свободный
я вдоволь я казак
я вижу смерти вымя
и тайной жизни злак"

Налился требухою,
живет живет живет.
И песенки гробовые,
как белочка грызет.

Запись сделана с помощью m.livejournal.com.

Угрожающий агнец ходит в темном саду. Ручей, проталкиваясь под листьями поваленного дерева, разжевал себе губы и пускает слюну вперед. Кость шага скребет о камни брода. Там, где солнце делает лес дружелюбнее, оно освещает и лицо, похожее на крест, где глаза – это руки. И животное спокойно закрывает их. В основном же, ветер двигает дикость. И сморгнув два-три раза, люди опускают голову. Деревьям, кажется, нравится, что на них растет мох, они сами испускают эту сырость, и растения под ними темно-зеленые. Глаза же агнца такие прозрачные.

Через любую погоду, словно бы через иглу продета человеческая смерть. Белый, мокрый, разбухший всеми волокнами переплет – да? – переплет окна открыт на плакучие березы. Под елками с самого солнечного утра – пар от дождя. Колокольчик – да? – одуванчик – да? Синяя пыль, качнувшаяся набатом. Иголки никто не тронул, но олень испугался. Испугался того, что никто их не тронул, и он будто бы ходит в бессмертии. По-другому смотрит на лес. Одна моя мысль о крепкой, утренней шерсти убивает его. И кровь, пищеварение, воздух идут в нем своим тонким чередом. Время – белый ангел, который молится о нас Богу и который доведет нас.

У нее голубые глаза
На старом лице,
И в платке ждет кого-то женщина.
Застарелой наивностью, - просто вальс! - плечи мечены.
Отвернись от нее, на других как две капли похожий.

Астматической паники трубка метро.
Спится людям.

Умоляют, темнеют во снах.

Платок. Не весна.
Был шелк.

Спят все люди.
Едут, точнее, под кожей
мокрых век цветут
На 
апо
      калиптическом блюде.

Пограничные сестры

Явь неявь явленная сестра
Безголосая неистинная несмертная
Дрожа возьмет папин бокал и выльет
Предновогоднего шампанского
И расплескает; на черном фоне ее бесконечной тетради –
Я замирая отслеживаю: «Фсе смерд. Шизоиды
Сычи сраные сыпь голова мертвечки в грабы пойте»
И сохраню тебя в памяти на всю жизнь.

Одинокая спящая сестра
Холоднорукая босая почти раздетая
Уходящая в подъезд поднимающаяся
Закрывающая двери на замок глядящая из окна
К ней будут стучаться старухи и доктора
Их будет неисчислимо их всех
Она назовет по имени и простит
Я сохраню ее в памяти на всю жизнь.

Бестолковая, ненадежная, речная сестра,
Пограничная, с той стороны сна,
Целуется с железным истуканом,
Не брезгуя и ржавыми глазницами,
И медной проволокой кровяной.

***

Аллен Гинзберг на пепелище

Обезьянка прыгнула в кувшин,
Нагой профессор вывернул ступню,
А женщина-беда горячим воском,
Вдоль по реке плыла плыла.
Сквозь окошко винтовка – пехотинцы,
И трупы и палачи живые,
Собирают армии на главной площади –
Кто бур бува сва, а кто амритам гамая,
А кто щелкает семечки и матерится,
А есть и прочие, иных исповеданий –
Потом идут обедать, а кто рубить лес.

Иных настигнет полуденный сон –
Солнце вспыхнет, сожмется луна,
Мы выйдем на улицы краснолицые и тупые,
Мы выйдем на улицу огневые!
Нас ожидает свобода! – Самосожгись, безобразный новорожденный!
Омой обугленных стоп каравай,
В священной мертвой реке – то не коробки плывут – то наши предки.
Мы с ними – станем одним языком, одной пограничной сестрой.

***

( И еще один разговор )

Терелж

http://thaess.livejournal.com/46340.html

Чем меньше нас на фотографиях, тем фотографии интереснее. И зачем было нас мучить)

-1-

     Наталия и познакомила нас с Сашей со стихами Елены Шварц, и было это, кажется, как раз два года тому назад. Да и понимание пришло не сразу, опять же из-за лени. Понимание того, что ее жизнь, мне незнакомая, совершившаяся полностью без меня, ее поэзия, ее «ад и рай» - страшно дороги мне, как будто и не было этого «незнакомства» и этого полноценного незнания; в чем остаюсь уверенным настолько, что готов даже искать и придумывать тому мистические объяснения.
     В поэзии Шварц постоянное, гнетущее метание человека над миром и в мире, когда уже заранее известны все его сомнительные свойства, так что и «ад» ее – ад только земной, там, где начинаются озарения – любой ад становится ничтожным. Шварц говорит – о прощении, ангелах, о стихиях, сновидении, музах, выступая в роли пророка, никак иначе, не боясь даже и наивности, не боясь этого титана внутри себя. Мозг – это мост, человек – проводник, поэт – вестник; для меня все, что связано с Еленой Шварц – драгоценное свидетельство божественного – в том мире и в том времени, когда, казалось бы, у многих начинаются сомнения, что эта связь возможна, а у иных и вовсе – нет уже и потребности в ней. Я говорю и сейчас и всегда какими-то слащаво-возвышенными словами, потому что я дурак и еще не научился говорить нормально, поэтому постараюсь больше не заикаться о адах-шмадах. О другом: я воспринимаю Шварц по фотографиям и почему-то, по большей части, детским – и все стихи – тоже детские. Объясняю. Когда иной человек со всеми своими грехами тяжкими, разрываемый тем и этим, мучимый бесами, давящий и убивающий сам себя – обращается к божественному – ему предстоит лик грозный. Шварц – так же вполне человек, вполне человек – остается ребенком – и лик уже не может быть грозным; и, кроме того, даже те самые бесы, не посмеют к ребенку прикоснуться, увидят, услышат ее – расплачутся скорее, сами себе ужаснутся – ведь он их тоже может простить и понять.

-2-

     И расскажу историю:
   
( И расскажу историю )

Внутреннего расшевеления пробуждения ради буду (хочу) вести здесь несколько постоянных рубрик. Первая – посвященная тому, что пишут мои друзья. Либо, если уж не совсем друзья – посвященная тому, что читаю во френдленте. Скорее это будут не рецензии к тем или иным постам, а «размышления по случаю». Это не только повод поговорить осмыслить, но и повод запомнить, не выкинуть из головы, - а голова моя часто постыдно пуста и ленива, это ей будет полезная встряска. Публичный формат lj тому только способствует – сам для себя я бы этого не стал писать, не знаю почему, тот же Отто Толмач поддерживал свое существование посредством интернет-публичности, возможно, это один из моих недостатков, но уж так оно есть. Публикации будут вне времени, то есть, если я найду что-то в закромах какого-нибудь заброшенного жж – то не будет играть значения.

Оригинал взят у kamenah в На Середине Мира - анонс - МАРК КИРДАНЬ - КРУГИ. Стихотворения

Кроме "Индийских дневников", возможно ли в России найти какие-либо другие издания Аллена Гинзберга?

Сколько уже страдая над повестями и повестушками прихожу к мысли о возможностях графической прозы - чтобы движение и дрожание букв передавало многое многое. Протокольная запись разговора двух людей без абзацев и отступов, без кавычек и скобок - и, перекашивая эти буквы, наискосок, крупной жирной кляксой - то, что на самом деле волнует героя; слева столбик струящихся описаний пейзажей звуков радио споров официанток; герой засыпает, буквы становятся все меньше, но в кафе приходит жирный брадобрей и иную беседу заводит - по всем правилам русского языка и печатного слова, а то, что хочет сказать ему нерешительный герой - беспомощной кривой прописью опутывает подножия правильных и сосредоточенных выражений. Главное разбивать повествование на несколько, на множество различных слоев, чтобы они превращались и происходили параллельно друг другу, в разных формах, просвечивая, вылезая, прячась и притворяясь, передавая малейшие дрожания мыслей, восприятия, эмоций, а так же изменения всех внешних и внутренних миров. Так же можно совместить со всевозможными иллюстрациями, но не в отдельных картинках, а внутри текста. Все это не от бессилия придумывается, но мне кажется при правильной, осмысленной реализации в масштабе действительно большой повести это будет что-то и вправду интересное. Именно осмысленной - каждый прием не прием вовсе, а художественное средство.

Бог не сентиментален
Е.Шварц

Фауст Сокурова - фильм, который я ждал всю жизнь) Что там говорить, когда даже ЦВЕТА совпадают с моей мечтой об идеальном искусстве. Почему-то бедных зрителей смущают "претенциозность" и мертвый член в первой сцене, совсем что ли с ума сошли? И когда я говорю, что "зритель" разучился думать, я не хочу сказать, что якобы для "Фауста" необходимо обладать философским образованием и сверх-интеллектом, но ведь должно же быть какое-то сопротивление, должно быть усилие - только когда искусство гладит вас против шерсти, может что-то получиться; а то иной зритель с попкорном (цитирую из интернетов) "пришел за глубокими размышлениями" - а они его почему-то не озарили. Фауст Сокурова - доказательство того, что можно создавать прекрасное, не озираясь на мнения благородных девиц, "лучше пайду в третий раз перечитаю Гете, чем буду смотреть это гавно" - и при этом, между прочим, побеждать на Венецианских фестивалях.

***

кончается вино. циклоп из папье-маше
приходит к обидчивым детям во сне.
мать разливает остатки. в старом теле стержни
дыхания. мне шершни пригрезились и гроза.
глубокие реки. затоплены мельницы и мосты.
священник приходит домой.
в чистом траурном платье мать рассмеялась.
в чистом траурном платье поймала меня за руку.
мне приснилась гроза и желтые тучи. птицы
ныряли в плотный мрак, рассеиваясь как колокольный гул.

***
В автозаправочных полях …
А в небесах - ребристый остов рыбный.

Сидим на бревнах разворачиваем хлеб -
Жуем, он крошится и плесневеет.

Мотоциклисты танцовщицы
стаканчики с водой
Собаки шерстяные ветви липы

За ширмой - карлик великан антихрист.
В гостинице - колодцы деревянные.

За городом, за пустырем, сквозь ночь,
Он смотрит, мы проснемся в кандалах.

В долинах мыши, пыльные скелеты,
В вершинах черные помоечные голуби.

Кровяные ожерелья, роса на рельсах,
Женщина в синем платке рвет незабудки.

***
В провинциальных городках
О столбики официантов
Рассыпчаты ладони офицеров
И стройно выглядят бокалы
Когда собаки запоют
Красиво опрокинув красный череп
Лишь рыбачок простым веслом
Лишь ангел с белыми губами
Там на холмах или во мху
Прорезывают пламени махины
Рычит остеклененный залпом
Святой полыни одинокий свет
Тот свет растущий в гаражах
Средь раскаленных пилигримов
Связующих вино и хлеб
Бредущих в магазины в магазины

***

На сыромятнях кожи мнут,
Там человеческие ноздри и узлы
Прозрачных горл, сукровиц потаенных,
И черепа вдоль каменных заборов.
А дерева обрублены лежат на тротуарах,
Ведь их кривые кроны заискрившись
Попадали и сбили провода.
Но запах тлена сквозь туман морозный,
Почуяв пес резину оставляет,
Но чтой-то хвост поджат и глазки загноились -
Как будто ничему не рад.

***
Искалеченный цветок мороз.
В золотых темницах дерев, в бестолковом письме дерев.
Тень любит пить. Охотник рвет ветви ветви
Попутчик ложится в могилу. Высь. Морось. Медь.

Отчаливают вдовы в перевернутых ковшах.
Плывут пылинки, лоскута. Скупая
Кровяная высшая трава. Контрасты света.
Лопата разрезает белых червей.
Подол, наполненный болотной свежей ягодой
Всполохи. Слабость глаз,
глыб.

***

Лицо Кароссы - ржавая роса.
Душа разметана как карты.
Они плывут раскалены,
Смешны как бритвы.

Дева висит,
а вторая дева ей говорит -
Я твое продолжение, я твоя смерть,
И у них происходит сложение.

В советском союзе - ещё сорок лет назад,
Стояло утро, пёс горел, цвёл сад,
Каросса пьяная в сенях лежала,
Разрушенная и раздетая. .

Вонзая рыжий палец в стог вечерний плоти,
Себе придумывала платье -
Из бёдер и костей, с горящим тленом,
Чтобы искрились и дрожали вены,
Рождением и поражением.

Каросса ты старуха, ты гробище,
В зубах застрял скворец молчальник свищет,
Из рук твоих выходят медные гвардейцы,
И братья, братаны, индейцы.

Потом вдруг возвращаются сплошной -
горящей массой - в твой деревянный таз.
Выглядывают глазки, пар шипит,
И рот паршивый булькает на нас.

Оригинал взят у thaess в Заметки о путешествии из Москвы в Тибет

Васё: Сидя на трупе режиссера я оглядывал темнеющие вечереющие парки дворы стадионы безбрежные тучи спешащих врачей временщиков ловцов сновидений охотников карманников блюстителей судей. Мне было ни смешно, ни грустно, хоть я и плакал, думая о моей возлюбленной соседке, или сильнее сжимал режиссерский кадык, пытаясь выдавить из него как сок из лазурного плода последнюю неутоленную жалобу. Я разочарован, я никто, ничто не доставляет мне радости - все, что я из себя представляю - это лишь драки, прогулки до дачи, времяпрепровождение, блудные кишащие сны суккубы и барабашки, выходные в больнице и стучание по батарейке. Даже если бы я смог стать вполне нормальным, вполне как пророчат и прочат прочие люди, что делал бы я? Неужто бы успокоился, вовремя засыпая, делая дело, поедая земную жрю и шествуя в зоопарк и в кино либо даже в театр? Неужто бы охота и рыбалка, полдневная зарядка, чтение философских и художественных сочинений, активная гражданская позиция и споры на кухне сделали бы меня сильным и настоящим существом? Я сомневаюсь.

1. что-то из

Чтобы наконец добраться до детского дома Васё. Здесь он вырос, здесь он мечтал и мечтает, предается забвению, размышлениям о красоте и любви к иссякающей нашей деве. Загородные огороды с лачугами и двухэтажными коттеджами, густо заросшие сараи, столы на свежем воздухе, собаки над заборами, коренастые дачники, все знакомые и в панамках, в одной руке обмотанная вкруг палки клеенка, в другой - термометр, либо другая известная чепуха. Вася вылезает из погреба с мешком винных бутылок за плечом, флегматично вытаскивает по одной и расставляет во дворе. Свет, пух, насекомые. Девушка, проходящая мимо участка, у водной колонки, желтый, намокший песок, стружки, пепел. Родя разговаривает с девушкой, она очаровала его черными туфлями с восходящими почти до колен лентами-подвязками. Договорились о будущей встрече - здесь же, на следующий день.
- Так вот ты какой, - говорит Вася, - да ты ведь просто бабник. Зачем ты меня мучаешь? Зачем тебе Аглая? Девушка! Постойте! Не приближайтесь к этому подлецу. Он все равно не жилец. Я с ним скоро в русскую рулетку играть буду.
- Я с вами, - говорит девушка серьезно.
- Вот за это я и люблю прекрасных незнакомок, - говорит Родион. Она действительно не шутила. - Милая моя, вы так резво соглашаетесь на русскую рулетку, и вам это кажется забавным. Но скорее всего вы и станете первой жертвой.
- Ой, - сказала она, но не отступила.
- Да нет же, я серьезно. Так оно и будет. Это злой рок.
Вася совсем не умеет стрелять. Теперь его нужно учить. Он не смотрит куда стреляет, откидывает голову назад, будто дуло к нему повернуто, зажмуривается; но злости много, убивает невидимых врагов. Все бутылки целы, одна упала - от ветра покосилась дощечка. Незнакомка свистит, изображая птичку, из окна выглядывает Васина бабушка. Затем все вместе, раскрасневшийся, ревнивый Вася, загорелая, прямоугольная незнакомка с намерением во взгляде, бабушка, садовник Алексей, сосед-кукольник, приведший близнецов-сыновей, местный зловещий негодяй и валанда, уже убивший кого-то на той неделе (о чем еще никто не знает) - собираются у дачного костра с белой скатертью на траве где разложен плавленный дачный сыр блестящие огурцы и яблоки. Родион Петрович рассказывает новые истории, как он познакомился с той прекрасной незнакомкой, как познакомился с этой. Какие страшные видения его посещали всякий раз, после всякого пережитого знакомства, после всякой пережитой ссоры, которая, конечно же, неизбежна.
- Я к чему все это вспоминаю... - ведь лето, шершни, цветы, осот, собаки, ленивые бессмысленные люди, пропитанные жарой - все это моя стихия, в ней мне очень хорошо, мое путешествие так вот и начиналось. Я попрощался с дядей и ушел по песчаной дороге, вдоль которой пышно росли ромашки и эти... как же их? зонтики... какой-то укроп, неважно. Я ловил попутные машины, чтобы увезли меня куда-нибудь, неважно куда и встретил Сашу Намаконова, вы говорите, что я подлец, а он, в свою очередь...
- Эту историю мы уже слышали. Бедные люди.
- Важно, что эти люди все были некрасивые.
- Вишь, эстет, - посмеялся грубый валанда - его щеки рассекали золотистые шрамы.
- Так мы пойдем куда-нибудь гулять одни, или что? - плаксиво спросила незнакомка.
Родя схватил ее за пятку, она вскрикнула, бабушка уронила шланг, ружье выстрелило, взлетели черные птицы, Валанда подрался с Садовником, по дуге, продолжающей поле и горизонт, ехал белый грузовик. Незнакомку очень расстроило, что обещанной игры в русскую рулетку так никто и не устроил, Вася спокойно объяснил это недоразумение отсутствием у ружья барабана, Родя пообещал, в конце концов, что-нибудь придумать, но так они провозились ни с чем до самого вечера, у Васи заболела нога, валанда всех обматерил и пропал без вести и, в конец расстроившаяся незнакомка, ушла в лес, пообещав, что там, в одиночестве, она сама как-нибудь справится с собственной жизнью. Видимо, у нее было большее несчастье, ее никто не спрашивал. Печальные дела. Вася поцелился ей в спину, но в решительный момент передумал. У нее была очень красивая спина, под лопатками сверкали ремешки с бляшками.

2. провинциальный стишок

Оруженосцы дав себе зарок
Не станут ночью сей колоться
И у решетки утром данным,
Не станут собирать бычки.
Они взойдут на небеса -
Исчахшие растения погибель,
Лишь мать отец кружась за листья
Хватать их будут безутешно.

за два года написал средненькую повесть - средненькую потому что перечитывать не хочется и показывать кому-то тоже не хочется. за две недели вдруг почти дописал вторую повесть, гораздо лучше, хоть и несерьезную, дурацкую и все-не-про-то. спрашивается.

Аглая переоделась вдовой и пошла на кладбище, где встретила старого кладбищенского сторожа по имени Федор. «Моего мужа звали Алексей, он похоронен вон там», но там уже ничего не было, и Федор пожал плечами. Гадкие собаки-мародеры не только выпивают покойничью водку, разгрызают покойничьи карамели и печенья, но и вытаскивают за шиворот, гулко рыча, самих покойников, пытаясь обглодать их хрупкие неживые головы. «Так что я ничем не могу помочь», - заключил Федор, - «Рабочих рук мало, собаки, дьявол их разбери, появляются отвсюду и никогда не кончаются». Они были бледноватые, продолговатые, с чистыми искренними мордами и прищуренными глазками. Порой казалось, что некоторые из них и не собаки вовсе, но маленькие серые духи, влачащие жалкое существование и подгрызающие остатки людей по причине мелочного характера, а так же жадности. «В иных стреляю из ружья, вот так», «Иных отпугиваю громким криком», «Иных заклинаю», «Иных сначала приласкаю, обманным кусочком мертвечины, а потом зарублю топором», «Тяжелая у нас работа, многие даже не подозревают». «Мой муж погиб во время пожара. Он не затушил сигарету». «Премного соболе. Но вы не заметили, что стоите по колени в слякоти, скоро ваше платье намокнет и вам придется переждать эту ночь в моей сторожке». Но то оказалась неплохая идея, Аглая играла на гитаре, потому что та вдова была изрядная гитаристка, Аглая подарила сторожу на память томик литературных сочинений драматурга, ибо вдова увлекалась драматургами и скорее всего сгоревший муж тоже им был. Но всю ночь, при свете свечи, пока они сидели на оттоманке и мило беседовали о мертвецах и загробной жизни, собаки сновали, мелькали, возникали, тихо и воинственно продолжая.

Скребущий в пене поплавок,
Всегда он что-то мог,
По коже, осторожно.
Ты - женщина, твои следы,
Мужчина, ты, твои дела,
И раковина общая...
Как будто только шаг!

Несет он славный торс
И убедительную тяжесть
рук, голеней.
Заставь ходить по комнате себя.
Под самой тонкой кожей
На Зевса с Герою становитесь похожи.

Ваш гребень, кок мешают сбыться
Концу комедии в тягчайших лицах.

Музыка

1

Незнание цветистым ухом
Да победит свое тепло!
И накрест над безумным слухом да взойдет!

Дух, в грудь толкнувшись,
летит, он падает, не соберется.

По переносице смычок гуляет и дрожит.

"Дай руку, бедный!"
Он поднимался вниз
Из белых, потных риз ночных.
Однако было ли дрожащим телом это тело?
Смерть или сон? Соната-сапожок.
Над головой процарствовал божок.
Он убегает, плачет, ищет образа другого.
Ему тогда
Предатель - слово.

Сновидческие тени бьются долго,
Еще подольше волны.

2

Космический орган на звездных ходунах.
Вот музыка труда!

У счастья есть надежды,
Пространство, поле есть -
Дрожит днесь!
Безвылазны из оркестровой ямы.
Там ангелическое дело; словно рой.
Восходят в золоте и правы,
Ведь воздух - как растерзанный герой.

Отнюдь не политический пост, этот пост о моем родном ларьке. Мы покупаем там сигареты, печенье, воду, кефир - днем и ночью, днем и ночью. 24 часа - не врут, все так и есть. Оградки, которые мы видим слева, ставятся за неделю до любых митингов и освобождений - и ровно неделю ночные господа милицанеры покупают пластмассовые стаканчики вот там справа - в моем любимом ларьке, уныло ходят из стороны в сторону и грустят. Иногда даже обидно за них становится - неделю вот так просидеть в ларьке в непонятном ожидании неизвестно чего, а потом придет четыре столь же грустных человека с плакатами, на которых не видно даже, что написано, постоят молча на той стороне дороги, где негритянско-индусский дом, пройдет дождь, а их уже и след простыл. И ждали чего-то зря и ничего не произошло.
Да, и к чему были крики о "Стеньке Разине", так и не понял. У Стеньки ничего не получилось.

            Мы жили всей семьей, вдалеке от мира, посреди леса с ручьями, лишайником и песчаными сопками. Я, сестра, мать, отец. Не помню, чем занимались мои родители, в смысле, в чем состояла их специализация, как говорят во всем мире, в чем они преуспели, где и когда учились, работали, даже почему и зачем они некогда познакомились, чтобы составить этакое семейство внутри бескрайнего лесного уголка. Мы с сестрой не очень ими интересовались, я могу лишь сказать, что мама делала отличный квас, или варенье из крыжовников, что отец, когда мы все сидели у обеденного стола, курил сигарету и громко чавкал, а из окна постоянно дуло. По утрам, у дующего окна, он часто брился одним металлическим осколком, а затем оставлял грязный осколок, где взбредет, и мама обязательно начинала ссору по поводу неправильно оставленного осколка. Они лежали в отдельной комнате, наверху, а днем ходили по дому, как неприкаянные, и у папы глаза были покрасневшими от бессонницы, которую я бы не стал называть бессонницей, потому что она была вполне добровольной, вообще говоря, я не знаю, в какие точно часы мой отец спал по-настоящему, я никогда за ним такого не замечал, вечером, в крайнем случае, он выходил во двор, садился возле грязной покосившейся березы, а там еще много разного хлама, сухих кустов и деревяшек, под которыми точно живут змеи, садился и будто закрывал глаза - но совсем ненадолго. А потом уходил в лес и возвращался к ночи. Пока его не было, мама ходила, ходила по дому, как неприкаянная и напевала неправильные песенки. Я говорю неправильные, потому что они все были без рифм, даже без мелодии, даже со словами, непохожими на слова, мне казалось, что она сочиняет на ходу, но она всегда говорила, что эти песенки записаны в какой-то книге, уж не знаю в какой. «Отиво-о-ок, отиво-о-ок, а дари гасай аи, ма-а-аи да-а-а, это вот, урага. Шуря, шуря».
            Но мой рассказ не о них, точно не могу сказать, о чем мой рассказ. Я бы хотел рассказать про свою сестру, она того, наверное, достойна, кроме того, именно про нее я вывел такой заголовок. Но я не особенно долго могу о ней думать, говорить, или писать. Видишь ли, она сумасшедшая, сумасшедшая - отлично, скажешь ты, именно про сумасшедших всего интересней читать - я понимаю, и ведь не даром она стала моей героиней. Но чем больше я обращаюсь к ее имени, тем неприятнее становится на душе - нет, нет, я люблю ее, но меня немножко раздражает ее сумасшествие. Истеричность это называется? Быть может. Раздражает так, что я ее даже начинаю бояться. Тем не менее, что-то сказать теперь нужно. Во-первых, она очень красивая. И я рад, что она моя сестра, этим она хотя бы формально избавила меня от многих возможных страданий, терзаний и бед - потому что если бы я избрал эту дуру себе в музы,  я бы очень мучился и умер в рассвете сил и меня бы похоронили под березой со змеями. В чем же заключается ее сумасшествие? Это во-вторых. Она очень злая. Было бы совсем обыкновенно, если бы она испытывала ненависть по отношению ко мне, или к нашим родителям - я бы не стал о ней так много писать, просто бы сказал: «У нее дурной характер, она глупа», но нет - нас она очень любит, меня любит необыкновенно, она все время рядом со мной, всегда со мной разговаривает, скучает, когда меня нет рядом, и всегда придумывает, как бы меня развеселить и порадовать. Но ее злит все остальное. Я могу прекратить болтать и просто сухо перечислю все, что приводит ее в ярость: Животные, птицы и насекомые, растения, вода, огонь, земля, деревья, домашняя утварь и вообще любые вещи и предметы - одежда, забор, ведра, лопаты, скамейки, ветер, дождь, камни, даже порой звуки (но реже). Иногда она держит себя в руках, главным образом, чтобы своим поведением не расстраивать меня, или родителей, она терпит, сжав зубы, наблюдая как отец бреется ненавистным металлическим осколком, как мать разливает мерзкое вино по грязным деревянным стаканам и ставит их на глупый, совершенно дурацкий поднос с изображением сказочных, но так же никуда не годных птиц гамаюн. Когда мы лежим в одной постели (а мы так и делаем, в этом нет ничего особенного, во всем доме у нас только две кровати) - она с ужасом наблюдает, как я поправляю подушку, или натягиваю одеяло поближе к подбородку и затем безмятежно засыпаю, окутанный зловещим пухом и белой, как смерть, тканью. И сама она лежит, ни жива, ни мертва, понимая, что и ей никуда не деться от этой вездесущей материи, что придется доживать до завтра, и завтра начнется все то же самое, но не надо расстраивать брата, надо притвориться, что в одеялах и подушках нет ничего особенного, что ночная рубашка так же безобидна, как и ночные тапочки, которые приходится надевать, чтобы идти, извиняюсь, в сортир - а там… Я бы не хотел спускаться и до таких подробностей, но смею заметить, что любая человеческая жизнь неизбежно сталкивает нас с такими подробностями и деталями, от которых люди, столь чувствительные и нервные, могут спастись лишь, собственно говоря, лишив себя жизни. Конечно, к такому грустному выводу моя сестра приходила не раз, и она даже порой посвящала меня в свои догадки, но она все-таки продолжала жить - и скорее ради нас, а не ради себя.
            У нее были темные волосы, густые брови и очень большой нос, доставшийся от отца. У нее пробивались небольшие отцовские усики, что вовсе не уродовало ее, а напротив украшало, и я из последних сил держась не превращал ее в свою музу. Однако, понятное дело, усики ее тоже злили, их она считала предательством со стороны собственного тела, потому что и они вроде бы как были ненастоящими, не были человеческим, а оставались всего-навсего таким же предметом, как и все остальное во всем остальном мире, как и все, что она презирала. Поэтому она целыми днями только и делала, что выдирала себе усы и грызла ногти, не пользуясь для того никакими сподручными инструментами. Дело не доходило разве что до выкорчевывания зубов, потому что если бы дело дошло до зубов, то дальше - горизонт открыт - ей пришлось бы задуматься о вынимании собственного скелета. Об этом она со скорбью решила однажды просто не думать, обходить тему, концетрируя внимание в большей степени на окружающем, чем на самой себе. Между тем, она жаловалась, что ее мучит все один и тот же сон, в котором ломаются и выпадают зубы, один за другим, ломаются, выпадают, с приятным хрустом, а на их месте, в следующем сне, появляются новые, которые тоже беспречинно, но радостно и бодро ломаются. Иногда хлещет кровь, но это совсем неприятно. Отвратительная кровь, с наглым упорством бегущая по жилам туда-обратно и норовящая где-нибудь откуда-нибудь вдруг выхлестнуться - что может быть хуже?
Одно время, когда сестра почти отказалась от еды и питья, сквозь ее прекрасную, но ветшающую кожу все явственней просвечивали кости - и пришлось идти на компромисс со всем миром - сестра стала есть умеренно, только ради того, чтобы не видеть эти страшные кости внутри себя, так напоминавшие ей, что в этом мире по сути-то нет ничего, к чему можно было бы не испытывать презрения, что ее любовь к людям - тот же компромисс - от невозможности обратного - о чем она  старалась не думать, героически борясь с своими наваждениями.
            Такая она была, черноволосая, ветшающая красавица, моя сестра. Я вспоминаю ее драгоценные черты, ее любовь, ее тихий, смиренный голос, наши вечера, наши дни, наши разговоры. Я держал ее за руку - и она всегда улыбалась - я понимал, что ей неприятна моя рука, своя тоже, но, что она пытается почувствовать сквозь этот посторонний кусок некую призрачную нить - соединение нас, настоящих, что где-то, возможно, поблизости, это настоящее существует, просто оно закрыто, залатано и вынуждено прибегать к материи, чтобы хоть как-то напомнить о себе. Больше всего на свете я любил держать ее за руки, или обнимать за шею, или целовать ее волосы, или лежать у нее на коленях - а она молчала, улыбаясь куда-нибудь в сторону и тихо называла мое имя, стараясь, по возможности, не двигаться. Раньше она смотрела мне в глазах, чтобы быть ближе, как говорится, к душе, но в какой-то момент она для себя решила, что глаз есть всего лишь нервный узелок, шарообразная, моргающая дрянь, а душа где-то в другом месте, точнее ни в каком не месте, ведь если бы она была в месте, то какая бы это была душа. Я прощал сестру, а сестра прощала меня - чем по сути мы занимались всю жизнь. На самом деле, лишь я ее понимал и мог понимать, а наши родители ее почти боялись, к тому же несколько ее, так называемых, «выходок», пара домашних происшествий - сделали ее в родительских глазах чуть ли не ведьмой. Однажды отец принес из леса бельчонка, не помню зачем и к какому случаю, просто так - нашел бельчонка и решил принести домой, удивить семью. И что же? Стоило нам отвернуться, как моя сестра принялась его душить. А когда мы повернулись обратно, она уже раздирала пальцами его хилую плоть и рыдала - скорее от того, что вся измазалась в крови, от которой никуда не деться. Так она поступала с любым попадавшимся под руку живым существом. Особенно часто ей попадались мыши, ужи, ежи и кроты. Перерезала пополам лопатой, которую затем же с криком бросала куда-нибудь в сторону, давила ногами, била до тех пор, пока от существа вообще ничего не оставалось, разве что клочки невразумительные. На наших прогулках сестра вместо того, чтобы наслаждаться свежим воздухом и беседовать о вечном, пускалась в первые попавшиеся заросли вслед захудалой бабочке, никчемному кузнецу. Она сдирала кору с деревьев, рвала и топтала цветы. Она бы сожгла весь наш лес, если бы не ее глубочайшее отвращение и к огню. Ее мучило собственное бессилие перед вещами, которым она при всем желании не могла бы как-либо существенно навредить - камням, песку, воде - поэтому почти каждая наша прогулка заканчивалась долгим и удрученным плачем.
            Иногда я беседовал с сестрой на тему ее страданий, пытаясь выявить причину, может быть, что-то исправить, и она с охотой описывала мне свои ощущения. «Я ничего не могу поделать», - говорила она, - «Мне всюду мерещится обман. Я не люблю формы, я люблю знаки». «Мне кажется, мир должен полностью исчезнуть, вот тогда и заживем по-настоящему, а так - мы будто в какой темнице». Когда же я корил ее за убийство невинных зверей, она пожимала плечами: «Я понимаю, к чему ты клонишь. Ты думаешь, у меня нет сострадания. Но может быть, я-то как раз и больше, чем все, сострадаю. Я хочу уничтожить ненастоящее, а то, настоящее, что где-то томится, может быть, и скажет мне спасибо, кто знает?», «Нет никакого смысла терпеть и дальше происки материи, если мы будем ей потакать, она окружит нас настолько, что мы и себя позабудем, она будет властвовать и пить нас, сколько ей вздумается, она не остановится не перед чем, она начнет вырастать из нас как грибок, более того - она узурпирует и то, что до сей поры было ей заказано - наши мысли, наши слова, наши имена, нас самих - она проберется в нас и украдет последние наши сокровища, чтобы и мы стали неотличимыми». «Самое главное - я не могу понять, зачем все есть и как все это сконструировано. Меня выводит из себя именно сконструированность, придуманность - легкая, но нарочитая гениальность кого бы то ни было (ведь мы не знаем) - Бога или некоего чокнутого демиурга. Вместе с тем, братец, не надо меня ругать, что я будто бы богоненавистница и так далее - совсем напротив - просто я не считаю, что он ответственен за все эти набухающие отовсюду, размножающиеся, шевелящиеся, гниющие, разметанные во все стороны и шумящие формы. Если бы я ненавидела Бога, я бы ненавидела и тебя, мой братец, но так как Бог - единственное, что я люблю, то я люблю и тебя, потому что внутри тебя он тоже есть, ты пойми». «Но почему же во всем остальном Бога ты не видишь?», «Нет, нет, что ты. Есть мы. И нас закинули невесть куда. Невесть куда, понимаешь? Громады, громады невесть чего. Бесконечность невесть чего. А в нас только маленькие оконца, сквозь которые Бог. Но он не отсюда, он оттуда, понимаешь? И, конечно, с этой точки зрения особенно отвратительны именно животные, похожие на живых существ, но… но не кажется ли тебе, что живыми они кажутся именно от переизбытка этой фонтанирующей, бессовестной материи, настолько сгустившейся, что уже и не отличишь от живого? Вот эта - имитирующая материя мне особенна неприятна, как были бы нам неприятны оживающие куклы, или говорящие мертвецы, слава Богу, до того еще не доходило»
            Здесь мой рассказ о сестре мог бы уже закончиться, потому как все недостающие черты ее сумасшествия вполне можно дорассказать про себя, и неважно, кто будет досказывать - ты, или я. Но с нами произошло совершенно новое событие, весьма удивившее нас обоих. Мы привыкли к тому, что сестра моя сумасшедшая, а я, ее брат, вполне нормальный человек, относящийся к миру примерно так же, как подавляющее большинство других каких-нибудь людей. Это знали и мы, и наши родители. Это отчасти понимали и наши случайные знакомые, хотя мы знакомились с другими людьми крайне редко, а гостей в нашей глуши и вовсе никогда не было. Итак, все шло как нельзя лучше, точнее, ничего не происходило из ряда вон выходящего многие и многие годы, как вдруг ни с того не с сего я тоже стал сумасшедший, точнее, начал понемногу, хоть и по-своему, сходить с ума вслед за своей обожаемой сестрой. Может быть, я до сих пор не уверен, это и нельзя назвать сумасшествием в полном смысле слова, так как оно полностью заключалось в моих снах, неожиданно очаровавших меня и сестру, которой я все старательно описывал. Так вот, мне однажды приснился настоящий я. Видимо, впечатленный очередным полуфилософским разговором о том, что есть настоящее в нас, а что наносное, я увидел нечто, выдающее себя за меня с такой напористостью и уверенностью, что мне только и оставалось принять все правила этой игры. Этот второй я относился ко мне с тем же презрением, с каким сестра относилась к миру. Мое присутствие, ибо один лишь факт меня крайне его поразил, мое присутствие там, где он, настоящий, жил своей настоящей жизнью, судя по всему было неуместным и более того - неправдоподобным. «Я не имею к тебе никакого отношения», - сказал он, - «Ты не я, заруби себе на носу. Ты просто чепуха, ты пустота, дунь - и тебя нет», - вот такие обидные слова он говорил, и это был всего лишь первый сон, который я даже мог и не вспомнить, если бы не последующие.
            В следующую ночь я опять появился там. Надо бы слегка описать это место. Ничего особенного. Пустырек, пыль, мелкие деревца, серое небо, небольшие каменные строения, где-то вдалеке, очень неразборчивые, не понять, что это, больницы, или просто жилые дома, магазины, а, может быть, фабрики - непонятно. И он стоял, ссутулясь, запахнувшись в пальто возле каких-то спортивных штук - лестницы, турникет. Он просто стоял и думал о своем, а я, раз уж пришлось очутиться здесь снова, а спать еще довольно долго, вежливо его спросил: «Ты здесь живешь?». И он смягчился в этот раз, наверное, понял, что от меня не так-то легко отделаться, или, не знаю, что он еще мог подумать - но он уже не обзывал меня чепухой. «Нет, конечно, я живу не здесь», - сказал он. «А где же?». «Ну, недалеко. Но не здесь. Вон там». И он показал рукой куда-то в туман, где ничего нельзя было разобрать, но я почему-то решил, что там, за туманом, все очень хорошо устроено. Я хотел туда сразу же отправиться, но он меня остановил. «Тебе туда нельзя», - сказал он. «Как же? Но я ведь хочу…», «Ну… тебе там не понравится. Там ничего интересного. Зачем тебе туда?». Я и не смог объяснить, зачем мне туда нужно, и сон закончился. Мне этот я снился каждую ночь, и всякий раз в нашей встрече не случалось ничего особенного, но я все-таки раз от разу пытался о чем-нибудь у него дознаться. Моя сестра очень заинтересовалась этим типом. Она хотела знать о нем больше. Она даже заставляла меня выучивать специальные вопросы и спать как можно чаще, сама составляла интервью и решала за меня, как поступить в следующий раз. Однажды он все-таки провел меня в свой город, но там действительно не было ничего особенного. Я бродил по некой набережной, глядел в какую-то желтую, грустную реку, разглядывал сырые, обгоревшие, запустелые здания и серое небо. Я почему-то думал о какой-то войне и о том, что этот город очень много пережил на своем веку, не знаю, откуда брались эти мысли, я думал о том, что этот город изъеден и мертв, здесь так много всего случалось, что теперь он существует по инерции и скоро просто лопнет от собственной истории. «Какая же у него история?» - дознавалась сестра, но я не мог внятно ей объяснить, потому что и сам не знал. «Так это твоя родина?» - спросил я настоящего себя в одном из последующих снов. «Нет, нет, конечно. Я здесь проездом. Ты что, не видишь? Это ведь тоже все чепуха, все ненастоящее. Разве это город? Ты посмотри. Разве может быть настоящий город быть таким?». И вправду, он был достаточно сер и печален. А редкие прохожие даже не напоминали людей - хотя некоторые из них и были скорее дырками, сквозь которые сквозил свет из неведомых настоящих миров, но и эти дырки тухли, стоило мне хоть на секунду в них вглядеться. Время шло, жизнь проходила, а я так ничего толком и не узнал ни о себе, ни о том себе - и потому моя сестра предложила мне новую тактику. «Попроси его что-нибудь принести. Что-нибудь настоящее». И что же - он сначала отказывался, но вскоре сдался, потому что мы с сестрой все-таки немножко ему понравились, и он захотел нам сделать приятное. И он начала приносить нам разные вещи - с той стороны. Та сторона - так выражался он, так же выражалась и моя сестра. Не берусь судить, что это была за сторона, я вполне допускаю, что этот тип врал нам всем, что он такой же ненастоящий, и что сторона его - была такая же сторона, как и наша, а может быть хуже того - адом, или небытием. В какой-то момент я был почти уверен, что это ад. Но, тем не менее, вещи, что он приносил были совершенно обыкновенными - пуговица,  автоматическая ручка, ремешок от халата, горшок с землей, брелок с ржавыми ключами неизвестно от чего. Все это я приносил и показывал сестре, она изучала эти предметы особенно, стараясь не злиться на них, ведь все-таки они, должно быть, были настоящими. Но время шло, потустороннего барахла у нас накопилось вдоволь, сестра устала и вдруг сдалась, сказав, что и все эти пуговицы, ручки - тоже весьма ее раздражают и что она ничего с собой поделать не может. «Как же так?» - спросил я настоящего себя в следующем сне. «Я предупреждал», - ответил он, - «Я ведь не раз говорил, что ты ничего не поймешь».

Гул, гул поэзии, о вонзись в мой мрак.
Меня посещают видения: виноградная ветвь, злак.
Колесо и ограда, волосы старика.
Безмолвный младенец, пловец, река.
К чему твои сны и твой суд.
Весть твоя мера, ее мертвецы несут.
Я никогда не усну, мне мерещился свет, 
В черных снегах и рваной лесной траве,
На той стороне - где мы, где все, где гром,
Где что-то шумит в темноте. Где вестник с синим крылом.

Оригинал взят у thaess в post

Мне нужно видеть тихое лицо,
Не преклоняйтесь долу,
Мне нужно видеть тихое лицо.

Олень на память знает все листы,
Они отмечены его вниманьем и дыханьем.
Я возвращалась ночью в самый мокрый летний день.

Мне нужно видеть.
Нет.
Хотя бы лицо оленя.

Оригинал взят у destruktive_ann в анонс

Иван Бунин, "Своими путями".

Случайно просмотрел последний номер пражского журнала «Своими путями». Плохие пути, горестный уровень!
            Правда, имена, за исключением Ремизова, все не громкие: Болесцис, Кротков, Рафальский, Спинадель, Туринцев,  Гингер, Кнут, Луцкий,  Терапиано, Газданов,  Долинский, Еленев, Тидеман, Эфрон, и т.д. Правда, все это люди, идущие путями «новой» русской культуры, - недаром употребляют они большевистскую орфографию.  Но для кого же необязателен хотя бы минимум вкуса, здравого смысла, знания русского языка? Вот стихи Болесциса, которыми открывается номер:
 
Капитан нам прикажет строго:
Обломайте стрелу на норд,
Чтоб назад не найти дорогу...
Мы стаканы осушим до дна,
Бросим золото в грязь таверэн...
 
            Вот Рафальский:
 
Кончить жизнь не стоило б труда,
Но слаще длить в пленительном обмане,
Что на ладони каждая звезда...
 
            Вот Туринцев:
 
Дебаркадер. Экспресс. Вагон – и Вы...
Вы за щитом, мы не одни,
Сейчас не должен дрогнуть рот...
 
            Вот Гингер:
 
Всей душой полюбила душа моя
Тех, кто любит чужие края...
Для кого поселянка румяная
Исходила парным молоком,
В ком разгуливала безымянная
Кровь, а сердце большим молотком...
 
            Вот Довид Кнут, у которого некто Он, идущий за «пухлым ангелом неторопливо», обещает Ною награду –
 
За то, что ты спасал
Стада и стаи мечт и слов,
Что табуны мои от гибели и лени
Твое спасло – Твое – весло...
 
            Вот Ладинский, подражающий, очевидно, Тредьяковскому:
 
В Соленой и слепой стихии
Нам вверен благородный груз:
Надежды россиян, стихи и
Рыдания беглянок муз...
 
Вот Луцкий:
 
Не так ли, хвост поймать желая,
Собака вертится волчком
И мух докучливая стая
Над потным вьется языком?
 
            Очень хорошо! Но дальше еще лучше: оказывается, что эти господа еще и претендуют быть учителями русского языка. В журнале есть отдел под странным заглавием «Цапя», где между прочим высмеивается язык обращений Великого князя Николая Николаевича. Приводится несколько строк из этих обращений: «Нестерпимы угнетения народа русского, преследование веры православной...» Казалось бы, что тут смешного? Но авторы «потного языка», «таверэн», и «мечт» все-таки смеются, они говорят:
            «Определение, поставленное после определяемого, приобретает свойство парафина, на этой слабительной стороне держится весь так называемый русский стиль, да Бог с ним, высокопоставленным адресам время прошло»...
            Смею уверить пражских комсомольцев, что весьма многие и весьма неплохие русские писатели ставили и ставят определение после определяемого, когда это требуется, и что подобное остроумие всячески и на всех путях непристойно.

Ну, рассказать что-нибудь? Как-то с непривычки все не дойду до журнала. 8-го числа у нас была свадьба, 11-го выехали в Улан-Удэ. Посетил могилы предков в деревне Гурульба и встретился с десятком братьев, сестер, дядь и теть. Затем в Монголию - жили и в Баторе и в юртах, катались на лошадях до некоего горного храма, был первый снег.. Где-то через неделю выехали в Пекин, в Пекине пробыли примерно 9 дней. Затем в Тибет. В Тибете солнечно, очень много солнца, горы, горы, летние, зимние дворцы, все разболелись, китаец Миша, рассказывавший как он благодарен русским учителям, научившим его пить водку, "освобожденные" тибетцы.  Вот, не знаю, что рассказывать. Фотографии через месяц будут готовы, а, может, и два. Интреснее. Ну, отдельные забавные истории - тоже потом)

Папоротник мертвую березку задевает:
"Как хорошо то, что меня никто не знает..."
И страшно быть осыпанным росой.

Вот пепел из прихлопнувшего хвороста взлетает.
Да, бедный пепел.

Осенью светлой - болота светлей, -
Осенью светлой и дикой
Все заросло голубикой.
"Что ты будешь делать, ой, миленький со мной..."
И за кромку Стикса несравненной... !
Перейдет ландшафт отменный.

Друзья, мы готовимся к свадьбе и путешествиям - поэтому сложно отвечать на все письма, тем более встретиться с теми, с кем так хотели. Если можете позвонить, позвоните) Вернемся к середине/концу ноября.

Саша на "Середине мира" - 

http://seredina-mira.narod.ru/alexandra-kiseleva1.html


спасибо kamenah

еще одна старая вещичка, которая раньше казалось никакой, а сейчас кажется забавной

СУГРИВА ЗАБЫВАЕТ О СВОЕМ ОБЕЩАНИИ
(несерьезное переложение нескольких глав Рамаяны)
Действующие лица:
Рама, бог.
Валин, обезьяний царь.
Сугрива, брат Валина.
Тара, жена Валина.
Хануман, царский советник.
Мáяви, асур.
и всяческие обезьянки.
( Read more... )

Пишу маленькие дурацкие истории в память о никольских-дмитровских ПирОГАх. Вот здесь про одного посетителя. Еще есть и про начальников, да-да, и про всякие вечера, про одного пьющего и всеми девушками любимого художника, про негра Алекса с газетами, про охранников,  барменов, про кухню, про читающих футболистов, про плохие страшные никуда не годные книги, которые нужно было выставлять на лицевую полку, ну и разные мини-истории, ночи-то были долгие, помнится. Работе над циклом хорошо помогают записи из последней скопированной "Заборты" - (это такой журнал, куда каждый продавец во время смены записывал последние новости и мысли) (если у кого еще остались частички этой "Заборты" - помогайте))

Рассказ про дырявые уши и про одного поэта.
 
Когда кончаются заботы, ночь, бар наполнен скучным пьяным торфом, официанты сипло ругаются с теми, кто за пазухой припятал пистолет, а книги валятся из рук, ибо ни читать, ни смотреть в них уже попросту невозможно, Лена заворачивается в спальный кокон и лежит под той или иной полкой, мерцая свинцовым лицом.
Я сажусь рядом, на лесенку, разглядывая ее дырявые уши, и тогда она, заметив интерес, говорит мне:
- На. Понюхай мои тоннели. Они разлагаются.
Я наклоняюсь к ней и - да, действительно, пахнут тоннели прекрасной девы весьма неприятно. Тогда она говорит о прочем, что наболело:
- Ненавижу книги. Ненавижу эту работу! Всё! Я возвращаюсь к прошлому: тяжёлые наркотики. Только попрошу без обвинений. Займусь творчеством.
Разве можно в чем-нибудь обвинять ее? Меня всегда восхищала прекрасная Елена, веселая и находчивая, она могла забираться на лесенки, она могла принести гитару, дружила и с охранниками и с официантками и с барменами и с поварами, ей отдавали лучший кусок от каждого обеда понемножку, покупатели стеснялись глядеть ей в глаза, ибо тогда непременно влюбишься, она заваливала рабочий стол нашего специального компьютера тысячами фотографий из личной жизни, где бы могли видеть ее почти голой на солнечном пляжу, или не менее романтичной в каком-нибудь автобусе-дальней дороге, в черных очках и топике, приоткрывающим розовый пуп. Да, она могла ненавидеть. Она бывала резка, но и в этом мы, простые работники, находили определенный шарм. Она могла отозваться о любом предмете, человеке, либо музыке - что это никуда не годится, это никому не нужно; но могла и вызвать из небытия любую безделушку и любую букашку - и сказать им: «Вы есть!». А ее свалявшиеся старые дреды не нравились разве что одному старику, приносившему зачем-то нам, продавцам, прослушать музыкальный альбом его сына, участника творческого ансамбля «Лесопилка». Но этот старик был, между прочим, идиот. Да, вспоминаю еще одного проходимца, якобы поэта. Этот Василий Березов, или Борис Гуденов, уж не вспомню, много их прочих, шатался между журналами квир и роллинг-стонз, морщил лоб, нос, глаза, уши и так мне и заявил однажды:
- А где у вас библия? Я прихожу в магазин почитать библию. Я думаю, я в православной стране, в православном магазине. А библии у вас нет. Это что же такое. Я профессиональный православный поэт, и я возмущен.
Я мямлил, каюсь, мямлил в ответ несуразицу, ибо был ошарашен, сбит с толку, не понимая, чего-то не понимая, его мужская прическа, гладко падающая челка, его мужской одеколон и легкий крокодиловый загар, шляпа набекрень, ожерелье из зубов бегемота, его блестящая измазанная специальной блестящей пастой улыбка и кожаные штаны - и это его вышеприведенная речь - простите меня, я был сбит с толку. Вскоре он, не найдя ответов на главные вопросы, отошел выпить водки, и прекрасная Елена смеялась в кулачок, теребя мой пиджак, хлопала себя по лицу и действительно едва не свалилась со стула, так ее поразил наш гость. Но гость вскоре вернулся, уже с другим предложением:
- Я, казалось, промолвился, что… ведь я поэт. Русский поэт. (тут он назвал свое мыльное имя). Обязательно наберите меня в стихи.ру. Я там есть. Так, между прочим. Если интересуетесь судьбами русской литературы.
И вновь отошел пить водку.
Мы, конечно, тут же его набрали, разобранные и собранные заново от безудержных истерических колик. Там нас встретил огромный, не влезающий в экран, аватар, где герой с достойной, скромной улыбкой, как бы случайно облокотившись на край столика, смотрел в нас всеми двумя глазами. Стоит обратить внимание на небрежность позы и небольшой второй подбородок, говорящий о некотором удовольствии и достаточности. Сразу за его плечом начинался его поэтический монитор, на котором, судя по всему, и происходило главное... на рабочем же столе сей конструкции мы увидели аккуратно и внушительно замощенную, то есть умноженную в десять крат, икону Божией Матери.
Надо сказать, человек этот вновь вернулся, чтобы посмотреть, каково. Как оно. Куда оно. Нет, мы читали стихи. Я не буду их цитировать. В тот момент читала Лена. Может быть, излишне кривляясь. Нет, вряд ли излишне - то невозможно. С презрением православный поэт оглядел ее языческие уши и толстые сосиски волосы, ни слова не сказав, плюнув через плечо, покинул кафе, и, быть может, здесь в чем-то и проявилась наша профессиональная бестактность.
 

Оригинал взят у crivelli в post

МЕРСЕДЕС

Последний расстрелянный подсолнух розовый шип
Дачные дни выпь зима над утесом стеклянная крепость
Парадные крысы сечь твои волосы дева Мерседес

Шиповник в больничных дворах кожура тонкий панцирь
Каштана река продолжается в небо больной среди всех простыней
Грезит снегом детьми опрокинутым черепом бледность
Мельницы дроби пора расставаться с Мерседес

Чугун молокан попрыгун скоро вестник споет черный вечер
Разбив колоннады качелей сияющих арок сукровиц
Сдирая когтями садовника белая плесень прощальные песни
В окне продолжается вечер и пляшет сиреневый бес
Начетчик срывает безумец крапиву и ищет мою Мерседес

Потому и узнаю, что мне медосмотр твой грустный?
Быть человеком кишкой синестенной канистрой,
Повторяя фрагмент умереть ветерок - слышишь, август?
Есть желтые фрукты есть быть полуночные воды.

А жрецы провожают - кто видит меня, кто действительно ветер,
И разница пламени, Пифия в пламени, небо и серафимы,
На берегах берегах разрывается тело простое,
Ольшаники чайники пыль чудовищные кувшинки,
Ждем завернув узелок, ждем, великих дождей среди сна.

что-то уже ничего не нравится. 
***

В пламени прутики мальчики их бросают.
В пламени пляшут мужчины поют о реке Хуанхэ и тумане.
В тумане диск озера пенки черные лодки.
(Мальчики едят озеро сквозь шелковые листки и паутину,
глотают лодки, у одного из них вырастает горб)
В воду падают титаны, бесшумно скользят в глубинах.
Кромешными ломтями облака в полуночной слизи.
Пьяные женщины пляшут вокруг костра, обнимая мужчин,
Прыгая, перегибаясь, слипшись комом.
Трепет и свет сквозь папоротник, вечер, свет, ночь, густые стволы берез
качаются.
Мальчики засыпают, собака пройдясь через пламя, уходит к шипящему берегу.
Ее смывает туман. Рыбаки несут рыб в красных мешках.
Их смывает туман. Пики-удочки. Женщин белые локти,
смеющихся, отдающихся, настающих в тяжелом сне.
Собака лижет кору, раздирая названия городов,
ее непрочитанные заклятья - на чужом языке.
Пар и роса - тесаки, во всю ширь воды темноты.
Паруса, водомерки - на той стороне.
Мужчины тонут один за другим, женщины плачут.
Из воды выйдет чучело с медным лицом, кровяными глазами,
Отведет детей по домам.

***
1. На берегу
 
На причале латинские боги
Мечтанье о деве рябь кисельного моря
Медуза в банке – моль-туман
Гнилых рыб лепестки там и сям
 
Меня прогонит капитан с оправой
Меня прогонит капитан с клюкой
 
Запнусь об тросс заколюсь гвоздём
Залезу в ящик хныкать мечтать как тать
 
Меня настигнет капитан в фуражке
Меня настигнет капитан в высоком нетерпенье
 
А ночь уж над отелями желта красна
И пары пляшут в исступленье
Вода чернеет как гармонь. На берегу
сырые брёвна мелочь и огрызки,
В тележках спят пузатые крестьяне,
Энтузиаст ломает топором рояль бросает с мачты.
 
2. Он прогнан в глубь материка
 
Мечтанье о деве – вдаль дороги –
О, все теряются, горны влажны тропинки,
И крупны леса со звоном глупым,
Будто час пройдёшь – всё исчезнет,
За тем бугром построен дом, за домом пустота.
Лишь мошки вьются у костра,
И дева ждёт, сияет у ограды,
подол прозрачный приподняв,
Ты капитан не прав, ты капитан жестокий,
Ты бьёшь матёрым кулаком, ты недалёкий.


***

пламенных цивилизаций уязвима
электрическая пятка рощ парков
где старики воинственно безвольны
и лежат на железных стульях и газетах
ларьки скворечники и брёвна 
для распития портвейна 
крест-накрест 
шалаши из чёрного картона
и там бредёт продрогший дуремар 
глаза его – дыбы
и голос стар

Кому любопытно, могу выслать на е-мейл небольшой киносценарий "А дальше". Это черновик, но мне интересно с кем-нибудь обсудить, а в общий доступ не хочется выкладывать. Пишите на lazurtiha@gmail.com, представившись, разумеется. О, еще есть полнометражный сценарий, "Кут-Сюр", но он еще более черновик и с ним все намного сложнее.

Мы цыганки и наши тела просто так
Пусть и платья зелёные жёлтые и фиолетовые
А кости прямы и черны а глаза две струны
Мы посланники мы ходуны

Но мы вам ничего не скажем будто сны
Мы скорлупа внутри грязинка и увы
Калёными щипцами вынимая жидкий мозг
Не обнаружите к иным восходам мост

Мы двери вепри через нас
Снуют разят грызут и пляшут
Их там потьма их горький пласт
Вражины пепельные чаши

Мы так бренчим и говорим нам холодно и зябко
Рассеиваясь посреди листвы осенней
Мы не жильцы почти что шутка обезьянка
Живородящие растенья

Нам родственны густые птицы золото говорящей коровы
Мы знаем больше вас а вы не новы
А то, что кто-то умирает -
тот просто грай, он вновь растает.

изрезали мне всю кошку, кошмар! не успел проснуться, а ее уже, так сказать, принесли обратно, обмершую. часа четыре, до сих пор, помогаю ей моргать, чтобы глаза не высохли. два-три раза на пять секунд вдруг вскакивала выла и падала, спотыкаясь как нарочно об какую-нибудь доселе невиданную железяку. и кровь течет течет,удивительно, что когда-нибудь там все заживет и срастется.