Ибо.

Нас взяли в "Середину мира"!

http://kamenah.livejournal.com/131378.html?mode=reply
http://kamenah.livejournal.com/130277.html?mode=reply

Петрушка напрыгался,
Уронил
голову в красном колпаке.
Реке не пере-
родиться
В гранитном теле,

В обеленном
материке.
Собака, скуля и жмурясь,
Сосала сухую кость,
И реке под мостом тоже
Остановится просто пришлось.

Смотрела ночью по телевизору моего любимого Шемякина, и оказалось, что он поставил памятник Казанове в Венеции. Один мой любимый человек поставил памятник другому моему любимому человеку!
Еще я поняла, что класно утюжить и чистить сапоги. Из-за этих двух занятий я опоздала в институт. После Шемякина, в 2 часа ночи гладила рубашку, а утром, когда поняла, что можно уже не торопится, начала чистить сапоги. Если твое сознание полностью ухнуто в черный, простецкий сапог, то чудится какая-то солдатская песенка, века 18-19. Ее выбивает щетка.
Но! Я забыла еще об одном странном занятии моих пустых выходных. До Шемякина был Пуаро. Пуаро приходит к одной знакомой, даме лет пятидесяти. Она немного неряшлива. Пуаро, садясь около столика распологает мизинцем пепельницу, книгу и яблоко в геометрической строгости. Потом он зовет эту знакомую к себе( они расследуют убийство) Дама говорит: "Эркюль, вы поменяли квартиру? Там, наверное, были неровные стены". Это так. Я представляю, какие муки испытывал маленький черноокий бельгиец, когда заметил это как-то ночью. Ведь он не мог это исправить! Потом маленький бельгиец - толстый, с с лысой, острой макушкой, - в конюшне. Эркюль, лошадь и военный, добрую часть своей жизни обливавшийся потом и истреблявший дикарей в джунглях. Военный отвечает на важный вопрос Эркюля об обстоятельствах убийства, но Эркюль много упускает: он прикладывает к носу(одновременно боясь помять идеальные усы и потому платок не действует) носово платок, и на его лице изображается не наигранная,а самая искрення на свете брезгливость.Лошадь прекрасна, как распустившая волосы скромница. Но... Эркюль и лошадь.

а куда и зачем пропал
trepang ?

собираю все свои околофилософские статьи - об искусстве, божественном-небожественном, прекрасном-непрекрасном, религиях, Розе Мира, русском духовном рыцарстве - в одну книгу.
все это, конечно, дополнится общим осмыслением, некой структурой,неким идейным сквожением и т.д.
книга получится наверняка посредственная, потому что я глупый и ничего подобного никогда не писал. но нужен мне этот блин комом, чтобы были и другие блины, нужен, ничего не поделаешь.
далее привожу наброски к предисловию. и хотя оно все равно будет другим, а, возможно, его вовсе не будет, привожу.

Трава шумела, росла, упиралась в небо. В небе только
лезвия синевы, пушистые, красные, желтые,
невиданные бутоны, лапчатый лист, колоннады стеблей
небо твердело, кутаясь в шершавый мох, запахи стояли прозрачной, тяжелой стеной.

Я шел среди травы, маленькая тропинка, уходила в глубь, в глубь,
в глуби все более расцветали цветы, и – тепличный, животный воздух.
где-то журчала вода, затем болото съедало корни растений.

Я сделал маленький плот, всего лишь бревно, греб руками, бревно утопало,
В болоте просверкивали желтые ямы и черные, душистые выемки свежей воды,
или кипели стрекозы, или вздымались колья все новых невиданных и неизведанных трав,
повсюду царила страшная, ни на что не похожая жизнь, я врывался в ее тишину и боялся
громко дышать, я видел, как разверзалось бесконечное сердце земли, каждую
секунду порождая новые травы, новый воздух, новое тепло, нового меня.

Болото кончалось, тропа росла дальше, твердый песок был мглистого цвета.

На повороте тропы кусты и груды заснувших человеческих черепов,
все они не пугали меня, они давно стали как бы камнями, или скорее трухлеющим
деревом, сквозь которое тоже все прорастало, и кончики длинных грибов с шариками на концах и широкие листья с зелеными усиками,
черепа оседали, сливаясь друг с другом, превращаясь в землю, в блестящую, живую почву,
черты их терялись в вечной, торжествующей тишине жизни, сгибались глазницы, отверстия заполнялись шумящей жижей, челюсти вгрызались корнями все вниз и вниз.

Я думал о том, что рядом, поблизости, в целом свете – нет никого, никогда не будет,
что это дорога – дорога смерти, я заснул, или умер,
и никого не надо, никого не будет,
я и иду по тропинке и мне спокойно, я не знаю куда иду и откуда, не знаю, но
мне чудно, я все забыл, и себя забыл и мир забыл, я чувствую,
здесь рождаются новые травы, новый воздух,
сюда приходят души, заблудшие миры, чтобы заснуть в тепле первозданного, чтобы стать им снова.

Но что-то треснуло позади, появилась тонкая, юркая тень. Кто-то шел там же, где я,
отставая совсем немного.
Я бежал сквозь внезапный лес, искоса глядя в пришельца, он спешил за мной молча,
грозным был его топот.
Я задыхался, плакал. Шелуха опадала в руки, за шиворот. Червячки, гусеницы,
муравьи слетали в меня с деревьев, застилали взор, шелестели в ушах, все громче и громче,
громыхали в ушах муравьи.

Шум, треск, шипенье со всех сторон... потом я вырвался
к городскому метро, и все стало, как прежде – тот, что шел позади,
затерялся в толпе, но мне чудится его ухмылка, я знаю,
что он где-нибудь есть.

сегодня в лите, в коридоре стоял перед молодой девушкой краснощекий здоровяк с бегающими глазами и с громом возвещал: "поэт кровью должен писать, страдать должен! Тогда это интересно! Тогда это вдохновение! Должен все мировые муки на свои плечи взвалить! вот я каждый день взваливаю, а эти мерзавцы (... - кого-то он ругал) совсем не страдают, а их печатают!" Здоровый так страдалец, мощный.

Лежебоки - рыжие баржи.
На земле однажды
Кто-то бедным жил человеком
И младенца не видел от века,
Хоть была худая жена.
И платок его в черной смазке,
Чуть задремлет,
Просил сказки.

Спи:
Отважные рыбы знаю
И зеленую, мутную воду.
А двуногий мост знает свободу!

Тихий замысел горьких слез.
Не горит, гаснет огонь.
Хоровод. Дай же мне ладонь.
Не достойна, но ты оглянись.

Взвился искор рыжий вихор,
Окружают медведи меня
И свои картонные морды
Поправляют, смешно браня.

Плясуны, так что же мы жжем?
"Не зиму, лета цветы!"
И в прогалинах тощего снега
Мигают наши костры.

Стрелами лествицы с неба
Ночного струятся,
Там ангелы -
Спелого, ясного снега –
Престолы.

И падает время, мы
лежали в мокрой траве.
Матерь качала нас.
Ночь шипела, предметы
не хотели нас отпускать.

Вот, ходили на презентацию книги Екатерины Завершневой(a_zvereva ). Там были золотистые стены и потолки, странный свет и картины-фотографии с чем-то арабским (по близорукости так и не разглядел). Полтора, или два часа над нами мерцали волшебные голоса. Екатерина читала стихи, Василий Бородин (vasska_now)рассказывал о космических классиках двадцать первого века и одиноком инфернальном осьминоге и тоже читал стихи. Затем Екатерина поведала нам о философском солдате Максиме, герое ее первых литературных опытов. Мне вспомнились мои «философы» - Соня Захарова и генерал Эй (тоже человек военный, как ни странно). Потом опять читали стихи. Говорили о безднах и о верлибрах-неверлибрах.
Вот Саша почему-то раздраженно относится к тому, что я говорю по этому поводу. Но я вот скажу. Когда ты смотришь в бездну, бездна не знает ни ямбов, ни верлибров, она вообще молчит, как правило. Бездна не требует от тебя ни новаторств, ни традиций. Даже человеческое слово очень осторожно, бывает, к бездне подкрадывается. Но так как мы только словом и обладаем, то уж ничем другим бездну и не проймем. Отсюда, возможно, и некоторая условность и, в большой степени, игра – но ведь это и прекрасно, в этом-то бездна и преобразится, приземлится, затвердеет здесь так, что мы сможем осязать ее еще при жизни. А как это сделать лучше, как это сделать вообще – никто не знает наверняка; поэтому лучше делать так, как чувствуется, как получается, как слышится. У Екатерины и Василия с бездной хорошие отношения. И это радует. Мне бездна пока еще показывает язык.
А ушли мы с подарками.

Плывут, пламенея, звенящие глыбы –
Над ними змеями новые льдины –
В кипящих стремнинах парчовые рыбы
Пьют солнца багровые вина.

Вспыхнув, любая искорка споет бессмертье
снежинки взлетят над стынущей бездной,
В зеркальном облаке, в болящем ветре –
Смеется моя невеста.

Ночью зеленые звери, стеклистые воины
Замрут и в лиловом сиянье утонут,
Лишь марево космоса, ветки хвойные,
Хрустальные кроны.

Там восходят звезды, там стучат берега
Предметы скрежещут от страха,
Даль разрастается, медно тиха,
Там, где нет ничего,
там, где и нас нет,
Родится вечная влага.
И мир, этот мир погаснет.

Кабан, кобыла и каббалист
Друзья не разлей вода,
Кабан пьян, каббалист плечист,
Кобыла была мудра.
Играли в прятки в весеннем саду
С ночи и до утра,
Кабан говорил: Хорошая пора!
Кобыла говорила: Какая красота.
Каббалист говорил: Бреду, как в аду.
Стоял солдат на посту.
Кабан говорил: Я бы съел кабана.
Кобыла говорила: Я бы была как птица.
Каббалист говорил: Мне довелось родиться.
Вокруг разгоралась весна.
Дружба – хороший сундук,
в котором лежит паук.

Мальчик в тонкой дали остался,
Он бежит.
Этот звук, что ударит и рвется,
В пустоте на весь мир звучит.

Травка желтая в шутку в петлице,
Он о ней 
Забыл.
Это снится. Зачем это снится?
Дождь от лета небо отмыл.

Я тебе 
Отдаю руку,
У тебя
Витой висок.
И тот мальчик, чистый, далекий,
Чтоб поздравить нас - на волосок. 

Отчего мы
горим,
Горьким горим огнем.
Отрывается дым,
Пропадает в холодном, пустом.
И ломает руки костер,
И мы знаем отчего.
А в лесу
стволы
Пахнут мокро и горячо.

на нашем забавном семинаре забавный песатель-массажист А.Карелин в очередной раз написал забавную книжку и сразу же ее издал, ни с кем не посоветовавшись, хотя, как сказать, даже элементарной орфографии не знает, зато в союзе писателей числится. В книжке есть забавная повесть "семь встреч радуги", забавные сонеты ("меня влечет магнитом это тело // о да оно тот женский эталон"; "миндальный запах пряных сигарет // меня своим смущает этикетом"; "еще не высохли чернила на бумаге // а я вам новый вывожу сонет")
книга оформлена самим автором: прекрасные кошечки, собачки и ублюдки - даже и не вспомню - то ли поступал уже Карелин в союз художников, то ли собирается, но наверняка у него все получится.
в начале прекрасной повести песатель знакомится с какой-то барышней в кафе, показывает ей свой ноутбук, а потом вдруг открывает какую-то порнографию с участием самого себя; барышне это не только нравится, она говорит о том, что вот нашлась близкая душа, теперь они не одиноки; придя к такому выводу, песатель с барышней обнимаются и долго-долго над порнографическими фотографиями рыдают.
и дальше все так же.
мастер попросил нас выписать по чуть-чуть всякие места и предложить им в замену свой вариант.
вот мой вариант.

"все ее присутствие заставило меня подняться вперед и раствориться в этих распахнутых для обращения глазах, в этой кокетливой, с оттенком застенчивости улыбке..."

Она странно улыбалась, и я разволновался.

"это великое "НО!". Как часто оно выруливает из нас в самый неподходящий и неожиданный для этого момент".

Неожиданное но.


"Желание завоевания женщины овладело мной".

Вдруг меня затошнило.


"Но вместо извинений моя рука сама собой потянулась в карман, и я, как фокусник, извлек губную гармошку".

Я подарил девочке гармошку.


"На меня напал тот приступ отчаянья, когда ты себя ощущаешь одиноким".

Стало как-то грустно.

"но высшим пилотажем маленького следопыта стал подстреленный им матерый волк"

Это был талантливый следопыт.

Карелин триумфально ездит по городам и книжным магазинам, а в следующем году собирается атаковать вгик. Будет снимать кино по своим фильмам.
Удивляет, собственно, отношение мастера ко всему этому. Мастер говорит, что, мол, есть разные литературы, нормальная и такая, мол, такая тоже должна существовать, потому что, мол, читают. Это страшно. Автору как-то сказали, что зря он вставляет энциклопедические сноски при упоминании чернобыльской аэс, или советских пионеров. Автор гордо заявил, что многие его читатели действительно не знают, что это такое и откуда. Да уж, эти читатели действительно не ловки, например, автор к слову "серый" заботливо добавляет: "одно из названий волка".

Нужна ли в Россия цензура? Нет. Главным цензором будет Карелин.

Летаев

Машет тростью жрец,
Красные пространства ревут.
Мне вспомнился отец,
Огнем которого живу.
Падает жуткий титан
На гребень гроба моего,
Над пропастью звезда
Гудит печальным торжеством.
Льются из чаши птицы дней
Дни в носатых масках, в красной бахроме,
Среди воронок и чертей,
Плывут, плывут и кричат, кричат.
Сжав виски лиловым светом,
Дрожа диким смехом,
Черт душит белого певца,
Не видно черт его лица.
В сводах тела бьются вихри,
Сверкают и гнутся кости.
У бездонных дверей няня,
Поднимает кисти –
И поет, поет – звуки
И слова рождают тени,
За оконными цветами,
Золотятся огневые сны и огневые духи.

Марк пытается открыть раскладушку, я подхожу, снимаю с нее скобку - раскладушка, естественно открывается. Марк говорит: У-у, какая ты хитрая. Я говорю: снять с раскладушки скобку, перед тем как ее открыть - это, скорее, не хитрость, а серая обыденность. Девиз Марка: "Даже возможное - невозможно!"

Могучий день пришел. Деревья встали прямо,
Вздохнули листья. В деревянных жилах
Вода закапала. Квадратное окошко
Над светлою землею распахнулось,
И все, кто были в башенке, сошлись
Взглянуть на небо, полное сиянья.

И мы стояли тоже у окна.
Была жена в своем весеннем платье.
И мальчик на руках ее сидел,
Весь розовый и голый, и смеялся,
И, полный безмятежной чистоты,
Смотрел на небо, где сияло солнце.

А там, внизу, деревья, звери, птицы,
Большие, сильные, мохнатые, живые,
Сошлись в кружок и на больших гитарах,
На дудочках, на скрипках, на волынках
Вдруг заиграли утреннюю песню,
Встречая нас. И все кругом запело.

И все кругом запело так, что козлик
И тот пошел скакать вокруг амбара.
И понял я в то золотое утро,
Что смерти нет и наша жизнь - бессмертна.

1932


Почему последняя строчка во многих изданиях заменяется на "счастье человечества бессмертно"?

Вот
из масляного горла
Птичка отдает свой звук.
Воздух думает
и каждой веткой
Вздрагивает вдруг.
Лошадиная, с кудрявой шеей,
Нюхает борзая воздух свой.
И на грязи, среди тонких прутьев
Осень-царь стоит босой.

Вечное случилось это царство,
Тонок жезл в обветренной руке.
Солце осенью прекрасней,
Золоченей и круглей.

Бурая девушка плакала на земле,
Остервенело кому-то скалясь,
Рядом дымил комбинат, рычали, звенели собаки,
Стояли мертвые грузовики.
«Курва! Еще пожалеешь!
У меня связи!» - кричала бурая девушка какой-то другой.
В кулачках - кусочки травы, волосы и песок;
И особенное, прозрачное небо раскинулось вширь;
Золотистые здания торжественно поднимались, все в цветах;
Был полный, проснувшийся день, с гирляндами до небес;
Освещенные улицы были легки и мягки;
Город был в ожидании.
Синие пятна расползлись по щекам.
Дрожала, прижимая руки к груди.
Пришел пустынный автобус в прозрачных ребрах.
Болтала хвостом ворона с характерным, добрым лицом.
В соснах зависли рыжие, розовые лисы,
А в элементарных качелях маялись благие дети.
Густое, долгое солнце сливалось с радостным городом –
Никто не мог различить его солнечных всадников
Среди прочих осенних прохожих,
И город поднимал руки, стряхивал кирпичную чешую,
Изумрудные глаза отражали грядущее небо –
Он слышал пение нового мира, грядущего царства,
Он слышал, и пел вместе с ним.
Такая тишина,
бесконечный метафизический сквозняк!
А девушка, прижавшись к стене комбината,
Все плакала и угрожала.
Курва еще пожалеет, у нее связи!
«Связи…» -
чирикнули воробьи, всполыхнув из шиповника.

Металлический вечер на Яузе
Утки кланяются мостовым
Многодомные, черные заросли
Средь веселой дымной листвы.
Ждут котельнических божков
Девы в каменных одеяниях.
Стынут звезды и высоко –
на венцах, в этих сонных зданиях.
Там прохожие нелегки,
бесконечны, как прах, как лед,
И запутываются круги –
Наших медленных, томных вод.

Что так тихо кругом, кругом?
Что там двигается вдалеке?
Кто живет в этом доме, в том?
Кто там ходит кругом, кругом...

Там прохожие нелегки,
Словно в окна, глядят насквозь
в них причудливые божки
Не скрывая звездную злость.

Так, жестокие, безусловные,
Надвигаются, смотрят, жестокие,
Бесконечные и полнокровные,
Сквозь маленькие наши окна,
Сквозь наш мусор, наши ошметочки,
Наши обертки.

Плясала пушинка
На громком ветру.
Прятался паук
В тихой паутине,
В хрустальной паутине

Запенилось небо
Вот так облака!
А я прыгала,
Да не была легка,
Ой, да хоть до потолка!

встретился перевод "Собачьего сердца", где классическое "дай папиросочку, у тебя брюки в полосочку", перевели как "Боже, у меня муравьи в штанах" )
а есть еще какие переводы?
"Ну, что ж, пахнет... Известно: по специальности. Вчера котов душили, душили..." превратилось во что-то офисное: 'Well, it may smell a bit - that's because of my job. I spent all
yesterday strangling cats . . .'; неужели английский настолько тверд и серьезен, что там невозможно перевести эту фразу в каком-то более подходящем тоне?

http://newslab.ru/blog/290004

Марк Кирдань (г. Нью-Йорк (?). Выдвинут собственно проектом «ЛитератуРРентген)»). Стихи традиционные, правильные, но совершенно кошмарные. Персонажи: травинки, облачка, кузнечики, червячки. Иногда — неостановимое многословие, иногда бессмысленная краткость. Автор учится в Литературном институте на прозе. Может, в прозе у него что поинтереснее получается. А стихи лишены даже намека на поэзию. Кастрированы.

Нет, в прозе у меня то же самое, и я этому рад.

Невечны шепоты мои.
Невечны взмахи
птиц каменеющей зари.
В лазурной влаге
всё каменеющей как соль,
и шепот сирый
безмолвной падает росой
в глубины мира.

Я думал радостно о том
хрустальном граде,
что возникает в золотом
и небо плавит;
как распадается земля –
на прах и пламя,
и время морщится, скуля
в последней яме.

Все, существующее здесь,
отсутствует.
Все, существующее где-либо определенно,
во времени, или в пространстве –
отсутствует.
Все, существующее как бы зримо
и как бы внушительно и как бы совсем перед нами –
существует чуть-чуть
и тоже
отсутствует.

Невечны веточки мои,
невечны песни,
существовавшее вблизи –
всегда исчезнет.
Мы улыбнемся, умерев,
и встретим царство –
и в нем, среди поющих дев
решим остаться.

Но тошно и страшно представить
Что если
Все существующее где-либо определенно
существует так же – и там
а здесь – обычные отражения, невнятные лоскутки.
Что если
именно там –
оно, невозможно, грозное, красное –
вдруг обретет настоящую вечность? –
где спрячемся мы от кипящих вод времени,
хлынувших в наши сады и сосуды
сквозь щели багровой земли?

А васька слушает да ест --- Vaska listens, but continues eating (Ivan Krylov. Cat and Cook. In the fable, the cat named Vaska calmly continues eating the stolen chicken, while the cook appeals to his sense of decency: You glutton, Cookie calls, you rogue! Your conscience should be pricking, to face an honest man, to face the very walls! (trans. by Bernard Pares)

Да будь я и негром преклонных годов, и то без унынья и лени я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин. - were I a Negro and getting old, even then, not cast down or lazy, I'd learn Russian only because it spoke Vladimir Lenin (Vladimir Mayakovsky. To our Youth)

Давненько не брал я в руки шашек. It's a long time since I had a chess-man in my hand. (Niolai Gogol. Dead Souls. Trans. by D.J.Hogarth). Used jocularly when one sets about doing smth. that he has not done fat a long time.

Довольно жить законом, данным Адамом и Евой, клячу истории загоним. Левой! Левой! Левой!
Enough of living by laws that Adam and Eve have left. Hustle old history's horse. Left! Left! Left! (Vladimir Mayakovsky. Left March. Trans. by Herbert Marshall).

И вечный бой! Покой нам только снится! Battle's eternal! Peace is but a dream! (Alexandr Blok. The Field of Kulikovo). The second line - покой нам только снится - is often quoted separately.

Люблю отчизну я, но странною любовью! I love my native land, but mine's a strange love, truly. (Michail Lermontov. My Native Land. Trans. by Irina Zheleznova)

Мартышка к старости слаба глазами стала. The monkey's eyes have grown weak with age. (Ivan Krylov. The Monkey and the Spectacles. Used jokingly as a complaint that one's eyesight has become weaker)

Подожди немного, отдохнешь и ты. Wait a while, you too shall rest. Michail Lermontov. From Goethe. Quoted when smb. feels weary of life.

Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. That can't be so, because it can never be so. Anton Chekhov. A letter to a Learned Neighbour. Used with reference to a person who flatly rejects the possibility of smth., without offering any proof or cogent arguments in support of his standpoint.

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать. To live, to think, and suffer on, I yearn. Alexandr Pushkin. Elegy. Trans. by R. Morrison.

лист номер 3, сон в поле.

я спал за ельником в широком синем поле
за Карасиным озером где лед
еще висел на лазурных шариках
и медными серпами, столбами, курганами разгорался
древнейший Каргополь
чудовищный и твердый –
пуская струи коричневых, дрожащих волн,
в слепое яблоко смутившегося солнца.

я спал за ельником, в широком синем поле,
и косы звезд впивались в мои губы,
геометрические птичие мельканья –
звенели чертежами в томных елях.
и ели говорили: «кто-то там
уснул за ельником в широком синем поле»
и, каменея, поднимали кудрявые уста,
застывая в смеющейся сырости,
танцуя на мягких холмах.

я просыпался в глубокую ночь –
не видя ничего, только слыша,
слыша плоскости озера, колонны озерного холода,
светы и груди полей.
я слышал, что Каргополь
тоже уснул – скрипел и сопел –
почесывал кладбище, словно макушку –
и мертвецы мотыльками всходили,
всходили солнечными лепестками,
затем опадали.
я слышал движения веточек, поднимавшихся над землей,
дышавших, поющих – как маленькие зверьки;

мне было страшно – земля раскалывалась на круги,
я висел в пустоте, подхватывая незабудки –
те таяли и падали со мной, или взлетали со мной –
струились со мной, щелкали и взрывались,
и птицы шумели там же – черными кляксами, или платочками,
геометрически пропадая в зеркальных воронках,
и над мной и под мной – туманности слепли,
небесное жерло сосало повсюду
и небесные великаны бегали далеко-далеко, не сверху – и не снизу.

я проснулся глубокой ночью.
я отлежал руки.
там были холодные камни, острые раковины, твердый клевер.
я не видел рук.
я поднимал их – но они поднимались сами –
и сами болтались перед глазами –
и я не мог понять – я ли ими болтаю,
или то ветер, или это растенья,
живущие рядом, раскинули лепестки, пестики,
или это красные, костяные пауки,
желающие меня попугать,
или я умер и смотрю в себя, болтающегося, проснувшегося, чужого –
и скоро начну пропадать куда-нибудь в ржавую глушь,
и меня увидят карасинские рыбаки, синие люди во тьме, в серебристой лодке –
стучащие сапогами по воде, часами глядящие в звезды –
они увидят меня и скажут:
«это за ельником в широком синем поле
поднялось что-то, почудилось что-то,
вот оно покатилось неявно над озером,
над галькой, над бессмертными рыбами,
над ребристой осокой,
над отчетливыми мхами, над болотными огоньками,
а там освещая мякоть спящих деревьев, оно поднималось, и выдыхалось,
а потом опять поднималось.
конечно, за ельником, в широком поле,
что-то почудилось, что-то промелькнуло».

ничего такого гневного раньше не писал - но тут что-то... на следующий семинар мы идем к какому-то особенному, требовательному, строгому и мудрому мастеру, так как наш мастер отбывает в командировку. не прийти нельзя, смолчать тоже нельзя, подразумевается, что нужно что-нибудь много и умно говорить и серьезно отнестись к разбираемому тексту. все бы ничего, но текст, как ни странно.. и
как это часто бывает,
удивительно мерзок. с первых же строчек мерзость внятная, ясная, хотя довольно долго автор пытается понять: ангел он, извините, или, извините, он демон. какие-то школьные рассуждения, смятые, неровные, скользкие, на второй странице неожиданно прерываются тем, что автор находит в каком-то ночном пустыре на скамейке спящую, достоевскую девушку; слегка смутившись перед своей, безусловно, противоречивой природой, он ее насилует, рассуждая о том, как все на этом свете неизбежно, и последняя, третья страница посвящена стивенокинговским болтаниям, вроде: "тебя ждала дома мамочка..", "еще вчера ты ни о чем не подозревала, детка", "где теперь твои игрушки" и т.д.. И все. Разумеется весь этот куцый, оборванный текст лишен всяческой художественности и эта художественность сполна замещена мерзотностью и вялыми, никакими, идиотскими умствованиями о судьбе, об ангелах и демонах и о том, как нам следует относиться к главному герою.
автор этого текста - как оказалось сегодня - Максим Бурдин - оказывается, еще и какой-то деятель, какие-то премии получает, в каких-то жюри состоит и пишет статейки.
оказывается.
а что говорить мудрому мастеру?

"Вселися,
обожи," -
твердит железный странник -
в прогорклой котловине
завязли миражи.
"я долго был никем -
разорванный и страшный -
пугаясь тишины -
по воздуху бродил".
"я видел синий свет -
спокойные вершины".
"...Иди и сотвори" -
гудело с тех вершин;
тяжелые слова
тонули в черном небе,
песчинки закрутились
и слиплись комья тьмы.
"я странно одинок -
хоть ветер беспощаден -
страшнее теснота
и крепости костей"
"я видел синий свет -
он твой, он выше света -
создай меня сначала
вселися и развей".

Снова бродил вкруг кремлевских долин. Какой-то страшной, тягучей мертвотой наполнен воздух. Нет радости ни в черных, замызганных рекламой зданиях, ни в пролетающих автомобилях. Прохожих нет - мертвота. Пусты все бесконечные строительные тоннели, пусты набережные. Там нет не только людей, там как будто вообще ничего нет и не было никогда. Москва-река похожа на труп, он немного колыхается, что-то там движется, блестит, но это мертвое, постороннее - течения, ветерки; от этого река не оживает. Уныло смотрится Кремль, в стенах заключен какой-то непереносимый, жуткий стыд. Над Храмом Христа Спасителя не стоит Небесный Храм, небо над Храмом пустое. С "парадной стороны" людей все больше, но и они там бродит неявными, насмешливыми тенями. Под омерзительным каменным конем стоит клоун, изображающий ласкового Сталина. Рядом что-то корейско-отвратительное пищат заводные куклы (раньше думалось, что хотя бы в центре Москвы такого позорища не будет).
Недавно отстроенная напротив кремля хламина лишь дополняет последними штришками мертвый пейзаж. Там же рекламы - группа звери, группа алиса и кто-то еще - в одинаково смрадных тонах сияют на фоне Большого Театра.
И все-таки мертвота. Во всяческих тоннелях и подземных переходах, особенно "непарадных", она становится удивительно наглядной - голые камни и бледные, дикие плиточки - признак не достойного "минимализма", а как нечто естественно вывороченное наружу. Грязь там никогда не сойдет, как бы ее не терли регулярные дворники. Там везде, в каждом болтике, в каждой свае, какая-то бесконечная грязь, грязь пустоты. Великолепные, восходящие миры не просвечивают сквозь эту пустоту. Эта пустота проникает все мыслимые и немыслимые пространства. Пройдя сто метров по такому переходу - чувствуешь себя, уже немного побывавшим на адовых тропинках - да, там точно так же все - там точно такие же пространства, оставленные без поющих, отравленные, сгнившие давно (потому и мертвота - холодная); и поющие не придут сюда, потому что стыдно - над, под, вокруг стыдно.

Долины бесконечной тли
под тучным небом гаснут фонари
в долинах беспредельной тли
ну, где-то там, вдали

дома, задавленные в небосвод
поля, уставшие росить и цвесть
дома, заправленные в небосвод
цветы, умом которые не счесть
поля, желавшие росить и цвесть
мне негде было там присесть

голубка серая из мхов и льда
под грудью воина свирель и стыд
голубка хитрая из мхов и льда
над взором - полчища небесных плит
под грудью воина Господь и стыд
и как бы мудрое в груди горит

наполнись золотом и требухой
из вечных порослей в рудник сухой
наполнись вереском и требухой
а, коли хочешь, то будь собой.

старого емейла больше нет, зато есть два новых - mkirdan@mail.ru и lazurtiha@gmail.com --- пишите!

в связи с последней "повестью" и последним "рассказом" (их почти никому еще читать не давал, и не знаю, когда это случится) - вывел для себя некую константу - о людях, про людей не пишу, но пишу о стихиях;
если в стихиях появляется человек - то этот человек глядит на нас как часть стихии, либо он бежит маленькой черной точкой на фоне всяческих опять же стихий, либо он сам в них переливается, полностью теряя свое человеческое.
как ни странно, мне даже с трудом представляется, как вот сейчас можно просто писать о человеке,он уже практически неинтересен.
теперь, сказав так, буду думать, как расшифровать это ключевое слово, чтобы было понятно.
одно наверняка - через видение, понимание стихий много больше осязается, и глядеть в них - радостнее;
и через них гораздо точнее, правдивее обрисовывается человек;
а он не такой, каким мы знаем его по книгам прекрасной современной литературы и по тревожным, либо веселеньким газетенкам, и совсем он не тот, кто сидит в ночных двориках, громко обсуждая свои дела и плюясь разнообразной шелухой.

1.

Клубы мглы цветут в бульварах,
Пляшут фонари,
Разрываются на части
Сторожевые псы –
Глядя, как по крышам черным
Пляшут фонари –
Как расходятся кругами
Пятна быстрой мглы.

Клубы мглы, молчанья грязи,
Вихри облаков,
Поднимается над нами
Зуд несметных птиц.
И в воротах старых фабрик –
Вихри облаков.
Бьются там друг с другом на смерть
Сторожевые псы.

Поднимается над нами
Статный, белый свод,
Опадая в тьмы густые,
Брызгами лучей.
Непонятно и опасно –
Статный, белый свод
Отражается в глазницах
Бесконечных птиц.




2.

Плачет крылатый мальчик в ромашках,
Тяжесть его сомкнула,
Хочется веселиться –
Только уж не с кем.

«Девы, чудесные Девы,
Девы Лазури,
Троны, кипящие Славой,
Силы, Господства, Тени,
Пригласите меня к себе, поднимите,
Даруйте мне сладкое пробужденье».
«Здесь неприятно, здесь скучно, здесь сыто,
Мещанские прелести, болота гнилого быта,
Мне их любви и подавно не надо,
Я устаю от ада»

«Каждое утро – ловил непослушный ветер –
Каждое утро тянул к себе Ваши струны –
Но, поднимаясь, я слепну от молний Ваших,
Щит непонятный встает от топей до небес,
Мне он печально блестит благородным узором –
Плавятся бедные крылья –
И, ослепленный, я вновь возвращаюсь на землю,
Падая в жуткую слякоть свою».

Бродят унылые люди в садах,
Смеются, играют на флейтах,
Скучно смотреть на их толстые тени,
На некрасивые руки.

Мальчик поет им, они наливаются соком,
Мальчик грызет их, послушно они подставляют –
Бледные шеи, льстиво еще бормоча
Что-то невзрачное. Шеи бурлят как бокалы.
Так среди елей и сосен, кленовых ложбин –
Что-то мучительно стонет, играют фонтаны,
Дети с улыбками пляшут; и только один –
Тоскливо грызет светозарное небо –
Где в радужных блесках и Славе горит –
Чудовищный стражник – щит.

3.

Над пустырем висит стальная
Хламина с черными боками,
Столбы корявые кругами –
Торчат, подножные сминая
Сухие травы, одуванчик,
Бумагу рваную, ошметки,
Крапивы скрученные плетки.
Среди всего крылатый мальчик
Бредет под россыпью гниющих,
Суровых лиственниц, берез;
И разноцветьем детские площадки -
Приманивают под откос.

Там розы мечущихся люлек,
И ржавь бессмысленных ступенек,
Колодцы, домики и штанги,
Качели с мертвыми руками.
Детишки с черными боками –
Смеются там до исступленья –
И тонкий слой пустырной пыли,
Дробится, жжется, багровея.
Из медных, дымчатых отверстий,
Как из больного рта улитки,
Бегут пары змеистых духов,
Вплетаясь в тучи над дворами.

http://bakushinskaya.livejournal.com/189860.html
ну, просто не соображают. органчики в головах.
все, что касается "палачей" - у них зовется историческими подменами

...Достаточно исполненное, пережитое слово из простых букв взращивает в тексте даже духовность, собственную, самостоятельную, возрастающую духовность:
так называемые, «богоборческие» стихотворения Маяковского <...> слово там настолько мерцает, отвердевая существует, что все это «богоборчество» только утверждает, возвышает Бытие Божие – в отличие от многих натужных патриотически-православно настроенных стихоплетов, которые своими славословиями христианству гадят и своей, так называемой, любовью будто даже смеются над ним...

Пустынь революций созведье в тебе -
ты ненавидишь, когда спокойно;
Пускай вешают седых людей,
только бы растрясти болото.

Больше бы нежности.
У каждого мещанина
есть боль.
И каждый сидит на окне, прикусывая губу.
И всякий, разглядывая синих бабочек -
говорит им:
"Наверное, люблю".
Тебе, заклинавшему чертов, хирелый быт,
никогда не понять
странного, тихого счастья
кота,
говорящего с бабочкой.